Сейчас 
4208 
Милым женщинам, с любовью...
1
Вообще-то представляется странным, почему ранее никто из профессиональных филологов, лингвистов, филингвистов и лифилологов не заинтересовался тем, каким образом в сочинениях поэтов преломляется тема взаимоотношений между полами — в их непосредственной, если хотите, постельной связи. Постель, между прочим, великий источник вдохновения, кладезь стихотворного совершенства, и даже — не побоимся этого слова — перводвигатель поэтической мысли.
Поэт, добившись от своей любимой необходимого и достаточного, творит красоту во всех ее проявлениях, возлюбляет братьев и сестер своих меньших и никогда никого не бьет по голове, даже если порой и хочется. А не добившись, — размышляет о смысле жизни, о Перводвигателе Вселенной, задумывается над тем, как ему обустроить Россию, а из этого, насколько известно, ничего хорошего обычно не проистекает — ни для смысла, ни для Вселенной, ни уж тем более для России.
Также вызывает недоумение тот факт, что за подобное исследование не взялись литературоведы, ведь откровенные стихи — неисчерпаемый источник сведений, позволяющих оценить личность поэта, его неповторимую сущность, его внутренний (и внешний) мир. Как ни прячется поэт под личиной своего лирического субъекта, именно в такого рода стихах он проявляет свое собственное — ни больше, ни меньше — мужское (или женское, если поэт — женщина) естество, а разве это не позволяет положить соответствующие поэтические строки под микроскоп литературоведческого анализа?
В качестве примера, косвенно подтверждающего нашу мысль, приведем одну-единственную строку из монолога Гамлета (У.Шекспир. Гамлет. Акт 1. Сцена 2) в различных переводах и попробуем их сравнить. Вот эта знаменитая сентенция (найдите-ка у Шекспира незнаменитые строки!):
Frailty, thy name is woman!
Максимально упростил здесь себе задачу Михаил Лозинский, изобразив на бумаге буквальную и в силу этого донельзя скучную констатацию факта:
«Бренность, ты
Зовешься: женщина!».
Примеру Михаила Леонидовича последовала Анна Радлова, проявившая простительную для женщины слабость, значительно ослабив (извините за дурную тавтологию) исходный текст нисколько не обидным для женского сословия прочтением:
«Слабость — имя
Твое, о женщина!».
Прочие же переводчики-мужчины, как нам представляется, передали это место, явно сообразуясь с тем, сколько сами они натерпелись от представительниц противоположного пола. Кроме того, все они, дабы придать шекспировской мысли лапидарность и завершенность афоризма, не стали — в отличие от Лозинского и Радловой — переносить смысл из одной строки в другую, то есть, говоря по-русски, обошлись без анжамбемана.
Николай Полевой:
О женщины! ничтожество вам имя!
Борис Пастернак:
О женщины, вам имя вероломство!
Автор текущих строк предложил свой вариант данной максимы:
Предательство, зовешься ты женой!
Вероломство, ничтожество, предательство — как все это далеко от исходной бренности! И это, как мы покажем по мере развертывания нашего текста, совсем не случайно. Что же дальше? А дальше — приходится остановить ручей наших доводов, ибо русским переводам великой шекспировской трагедии несть числа, и, чтобы выявить все интерпретации избранной нами строки, пришлось бы потратить бесконечно большое количество времени, что в рамках настоящего эссе не входит в нашу скромную задачу.
В силу сказанного попытаемся восполнить некоторый пробел, а именно — попробуем окинуть беглым взором сокровенные стихотворные строки из богатейшего поэтического наследия, вовсе не претендуя на то, чтобы объять необъятное, ибо наша цель — наметить проблему, а уж проследить ее исчерпывающим образом — дело грядущих столетий.
Юрий Лифшиц.
