Сейчас 
Днем 
4256 
Милым женщинам, с любовью...
6
Мы долго думали, по какому периоду русской поэзии провести Иосифа Бродского, без коего нам в данном тексте совершенно не обойтись. С одной стороны, было бы странно поэта, родившегося в 1940 году в СССР, отделять от советской эпохи, с другой — Бродский никак не укладывается в прокрустово ложе своего времени, он уверенно шагнул в 21-й век и, надо полагать, досягнет и до прочих столетий. На, а главное — классик и в разбираемый нами вопрос внес свой особенный вклад, и уже за одно это достоин отдельной главы в нашем, прямо скажем, затянувшемся сочинении.
Бродский сразу же взял быка за рога, в целом ряде стихотворений без всяких церемоний и обиняков называя интимные вещи своими именами, зачастую более чем просторечными, самыми что ни на есть бытовыми, обитающими исключительно в межмужском лексическом пространстве. В стихах «На смерть друга», синтаксически заверченных до синтаксической же косноязычности, поэт мимоходом говорит о
мокром космосе злых корольков и визгливых сиповок.
Кто знает, что сие означает, — пусть молча торжествует; кто не знает — пусть, скрежеща зубами, мучается.
В «Кентаврах IV» замечает, что
возле кинотеатра толпятся подростки, как
белоголовки с замерзшей спермой.
В «программном» «Пьяцца Маттеи», глумясь и над античностью, и над программностью, автор посредством своего персонажа
ставит Микелину раком,
как прежде ставил.
В «Любви» видит во сне себя вместе с любимой женщиной, и эта счастливая пара представляется ему словно
двуспинные чудовища, и дети
лишь оправданье нашей наготе.
Тем самым Бродский посылает иронический физкульт-привет Вильяму Шекспиру, у коего в «Отелло» имеется схожий образ.
В целом ряде стихотворений Иосиф Александрович взаимоотношения между полами низводит до уровня «дам-не дам». Вот несколько примеров.
В «Чаепитии», говоря об утонувшем мужчине, он рассуждает о том, что
Чай выпит. Я встаю из-за стола.
В ее зрачке поблескивает точка
звезды — и понимание того, что,
воскресни он, она б ему дала.
В «Посвящении Чехову», иронизируя над Антоном Павловичем и его пьесами, констатирует:
До станции — тридцать верст; где-то петух поет.
Студент, расстегнув тужурку, упрекает министров в косности.
В провинции тоже никто никому не дает.
Как в космосе.
В двенадцатом из «20 сонетов к Марии Стюарт», заступаясь за шотландскую королеву перед Шиллером, Бродский обращается к ней с вопросом:
ему-то вообще какое дело,
кому дала ты или не дала?
В стихотворении «Шесть лет спустя» поэт смеется на Зигмундом Фрейдом и его современными последователями, ибо герои сего вирша, влюбленные в друг друга мужчина и женщина:
Так чужды были всякой новизне,
что тесные объятия во сне
бесчестили любой психоанализ,
что губы, припадавшие к плечу,
с моими, задувавшими свечу,
не видя дел иных, соединялись.
Но все это, находясь в ареале фривольности, все еще остается, так сказать, в рамках этики. А вот в отвратительном, иного слова подбирать не хочется, цикле «Стихи о зимней кампании 1980-го года», то есть начавшейся афганской войне, Бродский, выдавливая из себя — не раба, как тот же Чехов, — а антисоветчину, выходит и за эти не слишком тесные для небожителя рамки.
Слава тем, кто, не поднимая взора,
шли в абортарий в шестидесятых,
спасая отечество от позора.
Насколько надо быть удаленным от элементарной морали, чтобы так запросто, походя, в издевательском славословии оплевать чохом несколько поколений советских девушек и женщин! Если последовать за логикой автора, было бы идеальным, если бы в 60-е годы прошлого столетия все женщины, жившие в СССР, избавились от плода. Даже мысль об этом чудовищна, но если вспомнить, что шли в абортарий вытравлять не только мальчиков, но и девочек, то бесчеловечность данного умозаключения возрастает стократно.
Ну да, конечно, именно о будущей войне с Афганистаном думали сотни тысяч, если не миллионы отечественных представительниц прекрасного пола, направляясь туда, где, по словам Михаила Веллера, их потрошили, как куриц! Обвинять в душевной черствости лауреата Нобелевской премии вроде бы нет оснований, но в таком случае остается предположить, что данный цикл явился на свет в качестве социального заказа, исполненного, впрочем, по-топорному неловко и грубо.
Но есть у Бродского и совершенно потрясающие стихи, и в них он выразил то, о чем не рискуют распространяться покрывающиеся серебром шатены, брюнеты и блондины, внутренности которых время от времени щекочет некая потусторонняя сила. Мы говорим о «Литовском дивертисменте», точнее — о пятом стихотворении цикла, вычурно озаглавленном автором по латыни Amicum-philosophum de melancholia, mania et plica polonica, что означает: «Другу-философу о мании, меланхолии и польском колтуне». Помимо всего прочего, это еще и заглавие трактата 18-го века, находящегося в библиотеке Вильнюсского университета. Вот эти стихи.
Бессонница. Часть женщины. Стекло
полно рептилий, рвущихся наружу.
Безумье дня по мозжечку стекло
в затылок, где образовало лужу.
Чуть шевельнись — и ощутит нутро,
как некто в ледяную эту жижу
обмакивает острое перо
и медленно выводит «ненавижу»
по росписи, где каждая крива
извилина. Часть женщины в помаде
в слух запускает длинные слова,
как пятерню в завшивленные пряди.
И ты в потемках одинок и наг
на простыне, как Зодиака знак.
Как ни всматривались мы в настоящий текст, обнаружить там польских колтунов нам не удалось, что же касается мании с меланхолией, то на сей счет мы имеем сказать следующее. В жизни каждого мужчины рано или поздно, увы и ах, наступает такой момент, когда ему не хватает стойкости, когда у него твердеют исключительно скулы, а двигаются только желваки. В такие минуты мужчина готов провалиться сквозь землю, а поскольку это никому никогда не удавалось, то на него медленно накатывает волна мутной злобы, возникающая, по Бродскому, в головном мозгу из сумасшедшей дневной суеты. И если у женщины, находящейся бок о бок с этим поседевшим блондином, брюнетом или шатеном, не хватает ума или такта хотя бы помолчать, то ненависть может выплеснуться и на нее. В процитированном стихотворении до этого пока не дошло, но может дойти, если дама, грубо говоря, не заткнется.
Юрий Лифшиц.
Ссылки по теме:
