Сейчас 
Ночью 
2597 
Все мы бомжи, потерявшие Родину.
Если попрошайки в России были всегда, то выросшие сегодня на городских свалках картонные поселения бродяг без всякой натяжки можно назвать завоеваниями горбачевской перестройки. Люди появляются здесь, чаще всего, в результате семейных драм, продажи жилья аферистам или после освобождения из мест лишения свободы. Попадая в орбиту мусорных карьеров, они уже не могут сойти с нее, все глубже и глубже увязая в зловонном болоте. Свалки, как губка, впитывают человеческие души, перемалывают их судьбы и выбрасывают в небытие.
В мегаполисах помойки давно приватизированы бизнесменами, делающими деньги буквально из мусора. Несведущему человеку, случайно оказавшемуся на подобных свалках, трудно понять, где он находится: все чисто, благородно, автоматизировано. На периферии все остается по-старому, целые семьи, словно отбракованные чьей-то невидимой рукой, вынуждены жить, питаться и растить детей на задворках цивилизации. Мусорная свалка, что круглый год нещадно дымит при выезде из Новотроицка, является ярким тому подтверждением. Я побывал в этом мусорном городке, пообщался с его обитателями и… Впрочем, обо всем по порядку.
Смотрящая
На маршрутке доезжаю до конца города и, пройдя несколько сот метров на юго-восток, оказываюсь перед закрытым шлагбаумом, где, покачиваясь на ветру и хлопая о металлический столб, висит фанерный щит с грозной надписью «Въезд только по пропускам». Испросив разрешения у охраны (странно, зачем здесь охрана?) направляюсь вглубь мусорного «царства». Едва успеваю увернуться от гремящей тележки, которую толкают перед собой две сумрачные женщины. И тут же сталкиваюсь с неким существом, похожим на огромную обезьяну. Оно, широко расставив руки, кидается на меня, но, не дойдя до своей цели нескольких шагов, падает на колени. Мычит, нечленораздельная речь, безумные глаза на одутловатом от постоянного пьянства лице заставляют меня остановиться. Белая тягучая масса пузырится возле скривленного рта, обезьяна-мужчина громко смеется и опрокидывается на спину. Черная фуфайка распахивается, обнажив давно не мытую, изощренную зековскими наколками грудь.
Привлеченные шумом, возле меня собираются многочисленные жители мусорного дна. Морщинистые и черные от костровой копоти лица делают их похожими на древних африканских воинов. Только вместо мечей и копий они держат в руках палки и металлические прутки. Стая здоровенных, непомерно жирных собак окружает шумное место и, неистово лая, медленно приближаются, целя свои грязные морды в плохого, по их мнению, незнакомца. Запах больших неприятностей, смешиваясь с неповторимым кисло-сладким зловонием помойки, вызывает чувство обреченности.
— Стоять, бродяги! — из-за большой кучи разнообразного тряпья неожиданно появляется рослая опрятно одетая женщина средних лет.
— Трезвая, — с удовлетворением подумал я, и спросил: — Вы главная?
— Да, я тут смотрящая. А ты кто?
Представляюсь, объясняю цель своего появления и прошу поговорить с кем-нибудь из бездомных, желательно, с покладистым характером.
— Статью хочешь написать? А ты смелый, — смеется она, - тут до тебя телевизионщики побывали, так ближе ста метров боялись подойти к моим ребятам. Идем, помогу.
Мусорные бизнесмены
Отверженные страной люди, сделавшие выбор осознанно или по принуждению, живут на помойках своим, только им понятным мирком. Вернее, они не живут, а доживают отпущенный Всевышним срок. Это как в зоне, где зеки считают дни до освобождения. Только мои герои уже ничего не ждут от царства смерти, они медленно умирают.
Расположившись на деревянных ящиках вокруг чадящего костра, мы (смотрящая выделила для «интерву», так она произнесла слово интервью, потрепанного вида женщину и согнутого в три погибели деда) ведем неторопливый разговор.
Тоня Поташева (здесь и далее фамилии изменены), моя первая собеседница, держит в дрожащих руках немытый стакан, где плещется купленная мною водка. Глаза у несчастной слезятся то ли от едкого дыма, то ли от выпитого ранее спиртного. Выглядит Тоня очень неважно. Красная куртка из болоньи, рваные серые джинсы и большие мужские ботинки, обмотанные стальной проволокой, составляют гардероб этой дамы. Она залпом выпивает водку, закуривает «Приму». Слезы, не переставая, катятся из мутных глаз:
— Я бомжиха со стажем, родом их Душанбе. В девяносто четвертом стали притеснять русских. Мужчин избивали, женщин насиловали. Я тогда училась в одиннадцатом классе, а мои родители работали учителями в школе. Младший брат Антошка пошел в первый класс, старший Сергей служил в таджикской милиции. Фанатики-исламисты торговали наркотиками налево и направо. Даже в школах первоклассники многие курили анашу. Сергей арестовал несколько жуликов, его запугивали, звонили по телефону и требовали закрыть уголовное дело. А брат упертый был, за это и пострадал. Убили, когда он возвращался со службы. После его смерти совсем нам не стало житья, двери поджигали, стекла били, и когда папку поколотили прямо в школе обкуренные старшеклассники, мы решили — все хватит, пора бежать. Продали за копейки трехкомнатную квартиру, гараж и машину. Остальное бросили, взяли только документы. Денег хватило лишь на билеты до Ростова, где нас, как оказалось, никто не ждал. Мамкина двоюродная сестра умерла в аккурат перед нашим приездом, а ее муж даже на порог нас не пустил. И начались наши скитания, полстраны объездили в поисках жилья. Но, видимо, не нужны мы, русские, в России. Наши правители готовы принимать у себя китайцев, таджиков, арабов и афганцев. А русские лишние. В 2000 году умерла от рака мама, через год — папа. Антон пропал в Самаре, ушел собирать бутылки и исчез. Меня судьба закинула в Оренбург. На новотроицкой свалке живу седьмой год. Куда только не обращалась, никто не хочет помочь…
Тоня глубоко затягивается и наливает очередную порцию водки.
— Да не верь ты ей, сынок. Она в сотый раз рассказывает эту историю, и всегда по-разному, — засмеялся второй собеседник.
— А чо ты сам не пьешь? — не обращая внимания на насмешки, спросила у меня Тоня и, не дожидаясь ответа, с наслаждением влила в себя остатки спиртного. Ее кадык, словно испорченный водопроводный кран, с шумом вобрал сорокоградусную. Глубокие морщины на изможденном лице приобрели фиолетовый оттенок.
— Да пошли вы все на х… — Поташева смачно сплюнула, высморкалась и, с трудом поднявшись, заковыляла «домой».
— Здесь, паря, у всех трагедии, вот я бездомный с начала девяносто восьмого года, помнишь, наверное, квартирные бумы, — продолжил разговор дед Игнат (так он мне представился). — Вот и я попал под этот каток. Вышел на пенсию — живи и радуйся, но умерла супруга. Начал я поддавать. Юля, дочка моя, подвизалась в «челноки», назанимала денег и прогорела. Поставили ее на «счетчик». Решила она продать мои квадраты, чтобы с бандитами рассчитаться. И спаивала меня, и уговаривала, и запугивала. Грешен, поддался и подписал договор о продаже - и сразу же оказался на улице. Дочка забыла об отце. Но я не бомж, а бездомный по воле случая. У меня и паспорт есть с орской пропиской. Да, помотало меня изрядно, зимой жил на дачах и садовых участках, летом на помойках бутылки и макулатуру собирал. Спился окончательно, так бы и сдох, да ребята знакомые со свалки приютили. Здесь я третий год, вырыл землянку и живу…
— А чем вы тут занимаетесь? — спросил я.
— Бизнесом. Разбираем мусор. Бутылки — отдельно, банки — отдельно, бумага и картон — отдельно, металл — отдельно. Собрали, сдали — выпили. Больше ничего не хочу, еды навалом. Почитай каждый день колбасу ем. Наш босс, Галька, не обижает, но жутко строгая баба, — дед покосился на стоявшую недалеко смотрящую.
— Ладно, сынок, ты прости старого, мне работать пора. Можно я заберу оставшуюся водку с собой, я ведь свою долю не пил…
Я долго сидел за импровизированным столом, не в силах подняться. Думал о несправедливости, бездушии и лицемерии чиновников. Когда-нибудь, надеюсь, они ответят за «перестройку», лишившую нормального существования многих российских граждан. Да что там многих – миллионов граждан и все мы сегодня, в некотором роде, бомжи, потерявшие Родину.
Азамат ЯУБАСАРОВ
